kolonna (kolonna) wrote,
kolonna
kolonna



Герард Реве

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ВЕЧЕР СЕСТРЫ МАГНУССЕН

Перевод Ольги Гришиной

Сестра Магнуссен решительно, подчас сопротивляясь встречному течению, пробиралась сквозь плотную массу покупателей, жужжавшую, словно рой тяжелых жесткокрылых жуков. Из распахнутых дверей магазинов лились негромкие песенки, в мелодию которых вплетался бойкий перезвон бубенцов. На лицах, осиянных снежно-голубым светом витрин, застыло выражение некоей непостижимой, взвинченной радости. Почти все торопились. Ничего удивительного, поскольку уже стемнело, и через час магазины закрывались.

Сестра Магнуссен уже разделалась со своими покупками. Продуктовую сумку то и дело зажимало меж напирающих тел, и приходилось крепче держать ее, чтобы не потерять. Казалось, толчея все усиливается: временами cестра Магнуссен просто не могла сдвинуться с места и терпеливо дожидалась, когда группа зевак отлепится от стенда с заводными игрушками и увлечет ее за собой в нужном ей направлении.

Она утомилась, ноги у нее побаливали, но заторы в толпах зевак не портили ей настроения. У людей настал праздник, – их праздник Рождества. Для сестры Магнуссен он мало что значил. Она никогда не задумывалась об этом, да и жизнь не оставляла времени для развлечений. Пятнадцатилетней девочкой она решила посвятить себя уходу за больными, и теперь, на пятьдесят шестом году жизни, служила палатной медсестрой в той же больнице, куда пришла, закончив учебу. И у нее всегда было так много работы! Собственно говоря, всех дел было просто не переделать.

Порой она проводила канун Рождества в больнице, но примерно столь же часто оставалась у себя, в зависимости от расписания дежурств. И этот вечер ей предстояло провести дома.

Еще раз затерялась в толпе ее темнолицая, сухопарая фигура, так что оставались видны только рыжие волосы, увенчанные медицинской шапочкой, – но вот торговые ряды закончились, и ей удалось выбраться из течения.

Она взяла тяжелую сумку под мышку. В сумке не было свертков или подарков, лишь продукты и кое-какое чтение для предстоящего выходного дня.

Какой бы рассудительной ни была сестра Магнуссен, – теперь, в этот самый миг, когда гул вокруг нее затих и больше не слышалось перезвона колокольцев и льющегося из магазинов пения, ею овладело нечто вроде грусти, которой бывает пронизано всякое Рождество: мир на земле; рождение Сына Божия; долгие путешествия поездом; хмурая, сумрачная погода, загоняющая людей в жаркие комнаты; блеск серебристого стекла; россыпи искуcственного снега, груды мятой оберточной бумаги и таинственный запах, печальный, как воспоминание юности – запах свечей и горячих еловых иголок. Сестра Магнуссен тряхнула головой. Быстро миновав несколько узких, тихих улочек, она добралась до дома, – маленькой квартирки в нижнем этаже, располагавшейся почти на углу улицы, наискосок от небольшого парка. Здесь она прожила двадцать восемь или двадцать девять лет. Это было крошечное гнездышко, состоявшее из двух старомодной постройки комнатушек, перегороженных раздвижными дверьми, коридора и кухни; садик позади дома был даже меньше самой маленькой из комнат. Для сестры Магнуссен места хватало, ведь гостей она принимала очень редко, не говоря уж о том, что у нее никто никогда не ночевал.

Мебель была все та же, тридцатилетней давности, – и в те времена она считалась модной: массивные дубовые столы, почти без украшений, и брабантские стулья с плетеными сиденьями, которые теперь приобрели какую-то странную вневременность; такую мебель иногда встречаешь в приемной страхового врача.

Большая подвесная лампа из резной фанеры и тонкого китайского шелка почти полностью освещала комнатку, выходившую окнами на улицу. Эту лампу она получила тринадцать лет назад от коллег и персонала больницы по случаю своего юбилея. Электрические части, дерево и ткань оплатила комиссия по устройству чествования, а лобзиком поработали выздоравливающие пациенты.

Включив свет, она ненадолго присела, хотя и знала, что лучше было бы сперва разобрать покупки, прибраться кое-где и немного освежиться. Она пообещала себе, что присядет лишь на пару минут. Да, она притомилась, но это ее не беспокоило. Усталость – это полезно. Хорошо, что человек должен трудиться. Всем людям необходимо усвоить, что значит жизнь, полная служения, и какой смысл это служение может придать существованию. Чем меньше усердия вкладывает человек в работу, тем больше он брюзжит и тем чаще митингует за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня. Губы сестры Магнуссен на мгновение горько скривились при мысли о том, что молоденькие девчонки, еще не закончив учебы и не получив своего первого крестика, уже принимаются роптать и жаловаться, и в самом деле полагая, что могут предъявлять какие-то требования! Но нет, она не должна допускать дурных мыслей – ведь они еще так молоды и, как знать, со временем некоторые из них станут отличными медсестрами... Их нужно наставлять, нагружать сверхсложными поручениями, чтобы они в полной мере осознали величие избранного ими поприща, но ненависти или мстительных чувств по отношению к ним никогда нельзя испытывать, никогда... Вообще никогда никого нельзя ненавидеть.

Однако что-то уж она слишком засиделась на своем стуле. Откуда-то, видимо, из квартиры верхних соседей, донеслась смутная мелодия. Сестра Магнуссен встала и настроила приемник. Передавали рождественские гимны. Несколько секунд она слушала, затем повернула регулятор громкости почти до нуля, сняла пальто, поворошила в печке и принялась разбирать сумку. Она выложила на стол купленные журналы, отнесла продукты в кухню, привела себя в порядок и вновь села на придвинутый поближе к печке стул, чтобы снять туфли. В больнице она рано поужинала, и есть ей не хотелось. Может быть, попозже, перед сном, она выпьет чашку бульона. Она подтянула к себе журналы и пробежала взглядом первые страницы.

Сестра Магнуссен не любила газет, набитых сообщениями о чудовищных вещах, – таких, как убийства, насилие и ужасные несчастные случаи, – а политика внушала ей отвращение. Политика распаляет человеческие умы и заставляет людей ненавидеть друг друга: не успеешь глазом моргнуть, – то стычка, то война. От политики она всегда держалась подальше и никогда не позволяла сестрам, нянечкам или доверенным ей пациентам беседовать на политические темы. Все разговоры были только об уходе за больными, хлопотах о людях, борющихся с болью, которую причинял им недуг, и о том, что в страдании своем они все равны, и все имеют право на преданную заботу. Что значат в больнице ранг и положение, партийная принадлежность, вероисповедание или цвет кожи? Уход за больными – это неиссякаемый поток любви и жертвенности, и какие тут могут быть еще слова. Мир выглядел бы значительно лучше, если бы в нем не было так много политики.

Купленное ею чтение было иллюстрированными журналами Газель и Маряйке. Оба, по случаю Рождества, содержали добавочные страницы и были отпечатаны в более сочных и богатых, чем обычно, красках. В отличие от политических газет, вечно пестрящих известиями о насилии, жестокостях и всяческих существующих и вымышленных непорядках, эти журналы изобиловали статьями о том прекрасном, что также существовало на свете. О докторах и медсестрах, плечом к плечу сражающихся за жизнь ребенка; об ослепших на склоне лет людях и других немощных, которые не стали предаваться сетованиям на судьбу, но благодаря исключительной силе воли вернули себе полноправное место в обществе; о жизни знаменитых поборников медицинской науки, которые, не позволяя обескуражить себя непониманием или противодействием, доводили свои исследования до окончательного триумфа и являлись истинными борцами, хотя и не облаченными в солдатскую форму: белый халат был их мирным мундиром, их единственным врагом была смерть.

Для того, кто любил читать не только о трудах и злоключениях, имелись великолепные репортажи о бракосочетаниях царственных и благородных особ. Единственный род статей, которые сестра Магнуссен не одобряла, был о людях, которые брали под свою опеку, приручали и выращивали заплутавших оленят, львят или найденных в джунглях осиротевших шакальчиков. Фотографии были милы, что правда, то правда, но сестра Магнуссен не любила животных.

Из печи доносились потрескивание и гул, и жар за слюдяной дверцей из темного, почти неразличимого багрянца превратился в оранжевые сполохи. Сестра Магнуссен раскрыла первый журнал, немного полистала его, но движения ее постепенно замедлились, и вот руки упали вниз, замерев на коленях. От тепла ее разморило, и веки сомкнулись. Она не спала, но плавала в полудреме, и цветные картинки, которые она только что рассматривала – снежные ландшафты, пышно убранные рождественские столы, Санта Клаус рядом с роскошным огненно-красным автомобилем и зеленый вязаный свитер, в который был одет молодой человек с трубкой – удивительным образом, словно в сработанной детскими руками волшебной шкатулке, сложились в некую диораму. Радио теперь мурлыкало; было ясно, что это человеческий голос, но слов было не разобрать. И все же сестре Магнуссен показалось, что она слышит фразы или, по меньшей мере, обрывки фраз. «Рождество скоро пройдет, пройдет, пройдет... – послышалось ей. – Ах, Рождество, раз в году, лишь только раз в году, и все подарки, и разные сюрпризики...» – отчетливо расслышала она. Голос пропал, и до нее, словно издалека, донеслась песенка: радио в ее комнате на мгновение умолкло, но у соседей была включена другая программа, и они как раз прибавили звук.

Теперь ее охватило напряжение, будто бы она, исполненная надежд, уже долгое время томилась в ожидании какого-то сюприза. Было ли это в школьном классе, в чьем-то доме? Комната большая и весьма празднично украшена, но в ней очень жарко. «Поди сюда, девочка, – произнес тягучий, нарочито низкий голос. – Ну как, хорошо ты себя вела в этом году? – Сестра Магнуссен улыбнулась, не открывая глаз. – Осторожно, не упади», – сказал голос. Она вздрогнула и рывком выпрямилась. Теперь она совершенно проснулась. Было и в самом деле очень жарко и, чуть убавив жар в печи, она немного отодвинула стул. Надо бы приготовить крепкого чаю или бульону. Неужели она спала? Да, почти, в любом случае, вздремнула. Как странно, ведь это было воспоминание чуть ли не пятидесятилетней давности. Санта Клаус тогда прямо в душу ей заглянул, потому что заметил, как она взбудоражена, и подыскал сердечные слова, чтобы успокоить ее, и все же она нервничала настолько, что, получив подарок, забыла о том, что трон Санта Клауса стоял на возвышении и, повернувшись, вдруг покатилась по ступенькам и расквасила себе губы. И как только могло все это так живо сохраниться в памяти, и внезапно, стоило ей заклевать носом у печки, всплыть из глубины далекого прошлого?..

Который час? В самом деле? Время шло к девяти, должно быть, она продремала не меньше часа. Она встала и прибавила звук. Послышалась медленная танцевальная музыка, и она снова выключила радио. За окном, на улице, шаги прохожих сделались громче и яснее, как бывает всегда при очень сухой, морозной погоде. Она раздвинула занавески. Уж не дождь ли собрался? В свете уличного фонаря она ясно видела, как что-то мелко сеется на землю, но тротуар был сух. Да нет же, это снег! Очень мелкий, он опускался, нерешительно кружа, но это был снег. Неужто выпадет разок Белое Рождество, как на это всегда надеются? Она присела у окна с отодвинутой занавеской, где парило меньше, чем у печки, и окинула взглядом улицу, до поворота, и парк через дорогу. Машин не было. Лишь временами проезжал запоздалый велосипедист, проходил дежурный полицейский или торопливый пешеход. Затем улица вновь на время делалась совершенно безлюдной.

В парке через дорогу на листьях рододендрона уже появился мерцающий налет, еще тонкий, как паутинка или развеянный ветром сахарный песок. Однако ветра не было совершенно и, вероятно, поэтому было так тихо, и шаги прохожих звучали так отчетливо.

Кто-то медленно брел по парку. Возможно, этот кто-то прогуливал собаку. Но нет, собаки она не заметила. Теперь фигура стала видна отчетливей. Она приближалась, достигла окраины парка и, наконец, вышла из тени высоких деревьев в полный свет уличного фонаря. Теперь сестра Магнуссен не могла удержаться от смеха. Это был Санта Клаус! Не слишком-то старательно он вырядился: из-под одеяния, например, заметно торчали брюки, но сверху его маскарад, – по крайней мере с того расстояния, которое отделяло его от сестры Магнуссен, – выглядел убедительно. Ну, точно, заплутавший Санта Клаус, решила она. Сестра Магнуссен вновь улыбнулась, подумав о том, что Санта Клаусы частенько брали в кабачке аванс в счет будущего удовольствия, а затем лишь с трудом могли отыскать верную дорогу по нужному адресу, по которому отправлялись, исполненные свежих сил. Возможно, этому Санта Клаусу пришлось прогуляться в тенистый парк, за перелесок, для того, чтобы... ну, да...

И опять она улыбнулась, но тут же поджала губы, поскольку мысль, пришедшая ей в голову, была, вообще говоря, не совсем уместна.

Санта Клаус по-прежнему стоял на том же самом месте, где остановился, выйдя из парка. Мешка с подарками у него не было. Потерял ли он его или уже всех обошел? Правда, теперь сестра Магнуссен разглядела, что он что-то держал в руке, но это мог быть только маленький сверток. Санта Клаус глянул в ее сторону и, казалось, заметил ее. Внезапно он кивнул ей и начал пересекать улицу, прямо в направлении ее окна. Сестра Магнуссен нашла его жест довольно интимным, хотя это и был канун Рождества, когда все проявляют несколько больше, чем обычно, теплоты и сердечности друг к другу.

Санта Клаус теперь подошел к ее окну, остановился и вновь кивнул. Сестре Магнуссен это показалось несколько назойливым. Наконец, он двинулся дальше, но вдруг его шаги смолкли. Прижавшись лицом к окну, она увидела очертания его спины: он стоял возле ее дверей. Что бы это могло означать? Надо надеяться, он застыл там не по той же причине, по которой, возможно, недавно замешкался в парке? На шутки и буйное веселье в Рождественский сочельник нужно смотреть сквозь пальцы, но если он сейчас, и в самом деле, ей под дверью...

Она была уже готова яростно постучать в окно и велеть ему убираться, но на секунду замешкалась. И тут раздался звонок.

Сестра Магнуссен попыталась подавить дурное настроение, которое угрожало захлестнуть ее. В конце концов, могло оказаться, что он ищет чей-нибудь адрес в малознакомом конце города и позвонил просто потому, что заметил свет и понял, что дома кто-то есть. Сестра Магнуссен подошла к двери и чуть-чуть приоткрыла ее.

И впрямь, маскарад Санта Клауса смотрелся убедительно. Опушка шапки и белоснежный парик, который, по-видимому, был намертво к ней пришит, аккуратно облегали лоб и виски. Борода, напротив, была не столь хороша и зияла проплешинами. Рот посетителя не был прикрыт вовсе, над и под ним виднелись изрядные куски кожи – от ноздрей до почти края подбородка – и, поскольку у него были короткие каштановые усы, и усы эти, так же как и окаймлявшая рот борода, были насквозь мокры от слюны, – все это выглядело весьма неприглядно.

– Санта Клаус к вам пришел, – произнесла фигура несколько хрипловатым голосом, – и он для сестры Магуссен кое-что принес. – С последними словами он глянул на маленький, обернутый в коричневую бумагу сверток, крест-накрест обвязанный веревкой и, судя по форме, содержавший в себе коробочку. Он вновь сверился с адресом, несколько раз переведя взгляд со свертка на деревянную табличку с именем «Мед. сест. МАГНУССЕН» на двери.

– Да, это здесь, – ответила сестра Магнуссен. Она чуть пошире открыла дверь и взяла сверток. Действительно, на нем было написано: «Мед. Сест. Магуссен», и написано было небрежно, словно в большой спешке, с запинками в строчках, там, где писавший определенно сражался со складками оберточной бумаги.

– Я бы на твоем месте впустил Санта Клауса в дом, девочка, – сказал человек протяжным, глубоким, но все еще сиплым голосом.

И впрямь, подумала теперь сестра Магнуссен, ее сдержанность по отношению к посыльному выглядела не вполне вежливо. Она распахнула дверь и впустила Санта Клауса в дом. Следуя за ним по коридору в комнату, она вдруг осознала, что впервые видит его. Кто же тогда его послал? Внезапно в голову ей пришла ужасная мысль, от которой у нее чуть не перехватило дыхание. А что, если он был направлен к ней каким-нибудь сообществом или организацией, в которую переслали ее имя и адрес, упомянув, что она совершенно одинока? О такого рода акциях не раз сообщали по радио: где можно записаться в благодетели бессемейного или больного; что можно сделать, если хочешь немножко скрасить рождественский вечер одинокому человеку. Все верно, у нее не осталось никого из семьи, но, по сути дела, об этом никто не знал. Нет, и прежде всего – никому, кто был знаком с ее характером, такое бы в голову не пришло. Разве что в шутку?...

Теперь они были в комнате. Санта Клаус оглядывался очень внимательно, – как показалось сестре Магнуссен, даже несколько нескромно. Присесть он не пожелал.

– Ладно уж, не стану спрашивать, хорошо ли ты себя вела в этом году, – произнес он все тем же сиплым голосом. – Кстати, и подарок ты уже получила. Я бы на твоем месте его скорехонько развернул. – При этом он запрокинул голову, словно чутко прислушивался к возможным звукам где-то в доме. Сестре Магнуссен показалось, что у него какие-то странные глаза.

Она принялась снимать обертку с подарка. И правда, это оказалось продолговатой картонной коробкой.

– Такой тихий вечер, – произнес Санта Клаус, подходя к окну и пристально вглядываясь в оба конца улицы. Сестра Магнуссен подняла голову. Действительно, в глазах посетителя таилось что-то странное, выжидающее, или – даже больше – молчаливое и холодное, как у животного. Возможно, его глаза были схожи с глазами того северного оленя из рекламы шерстяных одеял, или одного из прирученных зверей, изображения которых она незадолго до того видела в журнале? Все было так необычно, так невероятно, вдруг осознала она. Как она ни напрягалась, ей не удалось вспомнить слова, которыми она обменялась с посетителем, перед тем как впустить его. Машинально она распаковала сверток до конца и вынула коробочку. Санта Клаус отошел от окна и встал рядом с ней. Сестра Магнуссен раскрыла коробочку. Та была неглубока и содержала в себе нечто матовое, бежевое, полностью прикрывавшее дно. Она ухватила и вытянула из коробочки нейлоновый чулок.

– Ах... – сказала она и пощупала, не было ли на дне бумажки или картонки, скрывающей второй чулок, – но нет, дальше было пусто. – Я... я не вижу второго, – запинаясь, проговорила она, – где он?

Санта Клаус подошел к ней вплотную.

– Может, ошибка вышла? – сказал он. Сестра Магнуссен, по той или иной причине, которой она не могла постичь, почувствовала, что никакой ошибки тут не было. Стало быть, шутка, неудачная шутка...? – подумала она. Нет, это было что-то совсем другое, неизвестное, жуткое. Как могло получиться, что факт отсутствия второго чулка означал что-то страшное, что-то настолько печальное, что ни она сама, ни весь подлунный мир не смог бы когда-нибудь это понять и пережить?..

– Я не вижу второго... – повторила она, но голос ее звучал так, словно говорил кто-то другой.

– Ну, – сказал Санта Клаус, – в настоящий момент это не так уж важно. – Взяв из ее рук чулок, он с чутким интересом принялся рассматривать его, словно женщина, пытающаяся определить цвет ткани у дверей магазина, при свете дня. Он провел чулком вдоль края рукава своего одеяния по тыльной стороне ладони. – В первую очередь, важно, – сказал он, не глядя на нее, – подходит ли он к цвету твоего лица.– Он поднес чулок к ее щеке.

То самое, жуткое и невыразимо тоскливое, было теперь во всем его существе. Сестра Магнуссен по-прежнему не понимала, что это такое. Ей хотелось плакать, но отчего?.. Она все еще не понимала, даже тогда, когда быстрым движением посетитель очутился за ее спиной, и что-то, слегка коснувшись кожи, сверху вниз скользнуло по ее лицу. Она не заплакала, нет: страшный кашель одолел ее. Она успела увидеть, как комната распадается на темнеющие, разлетающиеся во все стороны части. После этого все сделалось черным, и больше уже она ничего не видела.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments