Category: искусство

besplodie

благодарный слон

по случаю дня святого Зосимы публикуем рассказ Герарда Реве

БЛАГОДАРНЫЙ СЛОН

Однажды слон сделал одному человеку очень доброе дело. А этот человек потом стал выступать в цирке. Слон всегда садился на самом верху, на самых дешевых местах. Я говорю «местах», потому что ему нужно было три места, ведь он был такой большой и такой тяжелый. Места эти были постоянные. Поэтому он должен был всегда покупать дешевые места, потому что ему нужны были три сиденья, для всей его туши.

Человек, который выступал в этом цирке, заметил слона, сидящего в самом верхнем, самом дешевом ряду, и, конечно же, сразу его узнал, потому что слон когда-то сделал ему доброе дело. Он поднялся наверх и перетащил слона в самый низ, и усадил его в дорогую ложу. Но под слоновьей тяжестью сиденье ложи провалилось. Цирковое начальство пожелало, чтобы ущерб был оплачен. «Ничего страшного, – сказал слон, – запишите на мой счет». Но цирковое начальство этого не пожелало. Оно пожелало, чтобы за слона заплатил человек, которому слон однажды сделал очень доброе дело. Слон сказал: «Это по справедливости, так что теперь твоя очередь».

Но человек, который выступал в цирке, был очень беден. Поэтому он в цирке и выступал. Цирковое же начальство не унималось, наседало на него и напирало со всех сторон. Тогда слон сказал: «Ну ладно, вы за это поплатитесь». И он, как настоящий дебошир и буян, принялся так колотить своим хоботом, что бог не приведи. Всё он переколотил: барабаны, обручи, все красивые разноцветные фейерверки, всё разлетелось вдребезги. Огромные, высотой с многоэтажный дом, коробки с обувью тоже полетели вверх, как солома. Были еще высокие стопки календарей. «Какие календари, никаких календарей, – завопил слон, – у нас каждый день воскресенье». Изорванные на тысячи клочков календари взмыли в воздух. Толпы людей с криками стали удирать. И правильно, потому что слон выдернул все колышки цирковой палатки и съел их, хотя в основном питался целебными травами. Цирковая палатка обрушилась. Виднелись только очертания тел и голов под парусиной, и слышались пронзительные вопли и стоны да грохот ударов слона, который продолжал весьма основательно крушить и метать.

Слона рассердить не так-то просто, однако если уж удалось, потом не жалуйся. Просто сердце радовалось смотреть, как мощное животное крушит всё подряд. Наконец, слон забрался на кучу обломков цирковой палатки. Но вразумить цирковое начальство так и не удалось, и оно потребовало еще больше денег. Человек, которому слон когда-то сделал очень доброе дело, был мертв, потому что на него рухнула подпорка палатки. «Он пил, и был слабым существом, – сказал слон, – но кто мы такие, чтобы судить. Я оплакиваю его как брата».  Он оделся в полутраур. И сказал: «Мы были разные, но то, что связывало нас, было больше того, что нас разъединяло».

Цирк потом отстроили заново. Слон всегда ходил туда, забронировав для себя три места на самом верху. Цирковое начальство, конечно, сперва спросило у него: «А ты, часом, не тот ли самый слон, который однажды сделал одному человеку очень доброе дело?»

«Ни в коем случае, – отвечал слон, – зачем мне это надо, я научился на горьком опыте. И кстати, тот человек уже давно умер».

перевод Ольги Гришиной
 
besplodie

Рецензии из журнала "Кинопарк"

Йозеф Вахал. Кровавый роман.

В 1924 году чешский художник Йозеф Вахал произвел объект под названием «Кровавый роман». Текст создавался прямо в типографии, минуя рукопись, и сопровождался множеством уморительных гравюр автора. На фоне утвердившихся в те годы в изобразительных искусствах коллажа и ассамбляжа, а также автоматического письма в словесности, идея «построенной», а не написанной книги была не так чтобы оригинальна. Новация была в том, что подчеркнуто техническим, комбинаторным способом Вахал создал пародию на так называемый «кровавый», «народный», «дешевый» роман. В первоначальные планы это не входило – была идея написать вполне традиционную литературоведческую работу. В итоги из нее получилось провокационное теоретическое предисловие, а неподдельный, во многом типичный для авангардиста интерес к массовой культуре вылился в опыт реконструкции. Книга близка к тому статусу художественной формы, каким ее наделили русские футуристы, только текста как такового здесь было куда больше – литература все-таки, пусть и оскорбительная для тех, кто ищет в ней смысл. Один из 17 подарочных экземпляров, изготовленных «резчиком по дереву Йозефом Вахалом во Вршовицах, дом 648», был воспроизведен в девяностые годы многотысячным тиражом, тогда же в Чехии начался настоящий культ Вахала, как первого национального постмодерниста. По замечанию переводчика, Krvavy roman переводится как Pulp Fiction. Ни убавить, ни прибавить.

Пьер Гийота. Эшби.

«Последнего авангардиста Франции» Пьера Гийота в России знают очень мало, несмотря на то, что в разное время были опубликованы практически все его программные произведения: «Проституция», «Могила для 500 000 солдат», «Эдем, Эдем, Эдем». Ничего удивительного: творчество писателя рассчитано на узкий круг ценителей экспериментального искусства. Секс, насилие, убийства, с одной стороны, освобождение языка из-под гнета литературности с другой. Свой первый роман «На коне» (включен в издание) Гийота написал в 1960 году. Это была чувственная история детской любви, наполненная пасторальными запахами. А через несколько месяцев в жизни Гийота произошло событие, после которого появился «Эдем, Эдем. Эдем», роман, запрещенный французским правительством на десять с лишним лет, – он попал на войну в Алжире. «Эшби» создавался в промежутке – во время войны, когда писатель был арестован за аморальное поведение, – и получился больше похожим на своего лиричного предшественника, чем на авангардистские хорроры, за ним последовавшие. Жестокость еще не стала единственной возможной формой отношений между людьми, сексуальность не до конца утратила чувственность, а язык и сюжет сохранили доступную широкому читателю стройность.

Алехандро Ходоровский. Попугай с семью языками.

Романы Ходоровского можно определить как чилийско-французский постсюрреализм. Сын украинских евреев, бежавших в Чили от погромов, он бредил Дали и Бретоном и при первой же возможности отправился во Францию воскрешать сюрреализм. Бретон внимательно выслушал двадцатилетнего юношу и посоветовал не терять надежды. Тогда Ходоровский свел знакомство с Аррабалем и наводнил свои произведения – литературные и кинематографические – паяцами, уродами, гигантскими женщинами, мистическими символами, бабочками латиноамериканского магического реализма и платоновскими ассоциациями. В результате его романы стали похожи на средневековые карнавалы, грубые и натуралистичные, со своей особой смеховой культурой и эстетикой телесного низа. Герои «Попугая с семью языками» постоянно меняются ролям: то они упоенно испражняются, то не менее упоенно читают проповеди и революционные поэмы. Революционеры, проповедники, философы, поэты – все это лишь маски развеселых членов «Общества цветущего клубня». Читать «Попугая» очень нелегко: художественный мир, созданный безудержной фантазией гениального затейника, коварен и непредсказуем («Выйдя из церкви, он открыл рот, оттуда вывалились груди матери»). Однако если у вас крепкие нервы, приличный запас терпения и здоровое чувство юмора, рискнуть все-таки стоит.